Ожидание длиною в две тысячи лет воспитывает колоссальное упрямство. Современный иудаизм всё так же ждет Машиаха — строгого, земного, великого избавителя.Но давайте на минуту включим воображение и сыграем в теологическую фантастику. Представьте: завтра в Иерусалим действительно входит Мессия. Тот самый. Долгожданный.
Что происходит дальше? Неужели иудеям придётся спешно переписывать Тору и изобретать свою, свежую Троицу? Срочно объявлять новоприбывшего "Богом-Сыном", вычленять "Святого Духа" и усаживать их на тройной престол, ломая кристальный монотеизм предков?
Любой иудей скажет, что это абсурд. Мессия — это посланник, помазанник, человек, исполняющий волю Творца, но никак не сам Творец, раздвоившийся или растроившийся ради эффектного финала.
И вот здесь начинается самое интересное.
Иисус из Назарета, которого христианский мир считает тем самым пришедшим Мессией, жил абсолютно внутри этой парадигмы. Он читал Шма, молился в синагоге, соблюдал субботу, носил цицит и не нарушил ни единой йоты иудейского Закона. Он не создавал новые сущности внутри Божества. В его картине мира, в его языке, культуре и ежедневном быту просто не было места для "второй ипостаси". Для любого его современника — как и для него самого — идея Троицы показалась бы языческим многобожием, завёрнутым в красивую греческую философию.
Если концепция "Второй Троицы" для будущего Мессии кажется нам смехотворной и невозможной, то почему мы так легко и безропотно приняли Первую? С какой стати иудейский Мессия прошлого должен был оказаться частью триады, если для Мессии будущего это теологически невозможно?
Похоже, Троица — это не свойство Бога. Это просто цена, которую пришлось заплатить античному миру за попытку перевести строгое еврейское пророчество на сложный язык эллинской метафизики.
