Кто бы ему тогда сказал, через что придется пройти. И где он в итоге окажется.
Богдан открыл глаза. Прямо под косогором, закручиваясь в ленивые синие складки, лежало море. А чуть левее из воды выступал огромный валун, похожий на старый, источенный штормами ботинок. Местные так его и звали — «Башмак».
— Пап, эту строгать? или сосну возьмем?
Богдан повернулся.
Дарию было семнадцать. И к нему всё еще нужно было привыкать заново. В старом мире, к самому его концу, сын весил под сто пятьдесят килограммов. Это была огромная, тяжело ворочающаяся глыба, которую Богдану приходилось двигать на себе, превозмогая собственную спину. Аутизм запер Дария в теле великана, не дав ему взамен ни координации, ни покоя.
Сейчас Дарий сильно похудел, подтянулся, но следы той былой «величины» всё еще угадывались в его фигуре. Широкая, тяжелая кость, монументальный разворот плеч и какая-то особая, неторопливая основательность в движениях. Он больше не раскачивался с ноги на ногу. Он просто стоял у верстака под теневым навесом и держал в руках фуганок.
— Давай сосну, Дарик, — негромко сказал Богдан. — Она мягче идет. А кедр оставим на наличники.
Дарий кивнул и потянулся за сосновым брусом.
Богдан поймал себя на том, что его тело автоматически сделало полшага вправо — так, чтобы перекрыть сыну выход к открытому краю террасы. Этот рефлекс перестраховки въелся под кожу за пятнадцать лет. Богдан всю жизнь работал живым щитом, буфером между Дарием и острыми углами, бьющимся стеклом, высотой или проезжей частью. Мозг понимал: бояться больше нечего. Здесь никто не упадет, не сорвется, не покалечится. Но мышцы помнили старое. Богдан заставил себя расслабиться и сделать полшага назад, возвращая Дарию его пространство.
Сын уложил брус на верстак. На его предплечьях, чуть выше запястий, белели старые шрамы — тонкие серебристые ниточки. Это были следы тех страшных минут из прошлой жизни, когда Дарий в моменты сенсорной перегрузки начинал бить и кусать сам себя.
Богдан слишком хорошо помнил эти минуты. Особенно там, в сыром киевском подвале на Щусева, под тяжелыми бетонными плитами. Когда выла сирена — звук, от которого у здоровых взрослых мужчин подгибались колени, — люди в подвале превращались в безмолвные, застывшие тени, парализованные страхом. Но Дарий не понимал, что идет война. Он не понимал, почему небо снаружи разрывается на части. Он просто чувствовал невыносимую, сводящую с ума вибрацию земли и стен. Его накрывал чистый, первобытный ужас. Он кричал, рвал на себе одежду, пытался грызть собственные предплечья до крови. А Богдан наваливался на него всем своим весом, удерживал эти огромные, сильные руки, зажимал ему уши ладонями, пока сверху грохотало, и ловил на себе полные паники и злобы взгляды чужих людей. Им казалось, что безумный крик парня призовет смерть прямо сюда, сквозь бетон.
Те шрамы остались. Как память. Но теперь они выглядели просто как следы старых мальчишеских приключений, а не как клеймо беды.
— Пап, смотри, — Дарий примерился фуганком к дереву.
Его карие глаза были чистыми и глубокими. Больше никакой блуждающей дымки, никакого отсутствующего взгляда «внутрь себя», от которого у Богдана годами выла душа. Дарий смотрел прямо на отца, ловя его взгляд. Диалог, о котором Богдан мечтал все эти годы, наконец-то происходил. Без надрыва. Обыденно.
Вжик.
Первая стружка золотистой лентой легла на земляной пол, смешиваясь с сухими иголками можжевельника.
— Отлично, Дарик. Веди ровнее, не заваливай руку в конце.
— Я стараюсь, — ответил сын. Голос у него был густой, с забавной подростковой хрипотцой. — Дерево хорошее. Пахнет вкусно.
Богдан улыбнулся. Ему нравилось, что они не спешат. В Симеизе вообще никто не спешил. Не было графиков, не нужно было думать, на какую маршрутку успеть и где достать дефицитные лекарства, которые все равно не помогали. Они строились.
Сверху, с ветки дикой маслины, на верстак слетела горлица. Серая, с аккуратным темным ожерельем на шее. Она безбоязненно прошлась по свежей сосновой доске, оставляя крошечные крестики лапок на пыли, и заглянула в чашку с водой.
Раньше Богдан бы замер, готовый перехватить руки сына, если бы тот испугался резкого движения птицы. Теперь он просто наблюдал.
Дарий остановил фуганок. Его крупная ладонь медленно, плавно потянулась к птице. Горлица даже не подумала улететь — лишь слегка наклонила голову, косясь на него круглым бисерным глазом. Дарий аккуратно, самым кончиком пальца, коснулся ее теплого серого крыла.
— Привет, — тихо сказал он. — Иди к папе, ты мне мешаешь строгать.
Птица словно поняла: порхнула и уселась Богдану прямо на плечо. Ее лапки щекотали шею через воротник старой льняной рубахи.
Богдан тихо рассмеялся, чувствуя, как где-то глубоко внутри, под ребрами, окончательно расслабляется тугой, застарелый узел. Тот самый, который завязался еще в Киеве, на улице Щусева, когда они выходили на прогулки мимо опустевших подъездов, а впереди была только неизвестность.
— Пап? — Дарий отвлекся от верстака и внимательно посмотрел на отца своими карими глазами.
— Что, сынок?
— Ты опять о чем-то грустном думаешь. Не надо. Мы же здесь.
Богдан подошел к сыну, положил руку на его широкое, крепкое плечо. Под ладонью ощущалась живая, спокойная сила молодого мужчины.
— Я не грущу, Дарик. Я просто... привыкаю. Твоему отцу нужно чуть больше времени, чтобы поверить, что всё это по-настоящему.
— По-настоящему, — серьезно кивнул Дарий и снова налег на фуганок. — Давай доделаем эту сторону. Скоро мама позовет обедать. Она обещала персики.
— Давай, — согласился Богдан. — Поднажми со своего края.
